Культура

Памяти Андрея Дементьева: «Дух захватывало от его смелости»

Андрей Дементьев совсем немного не дожил до своего 90-летия. Поэт скончался в московской больнице.

Не проходило и двух месяцев, чтобы мы не перезванивались с Андреем Дмитриевичем. Поводов было хоть отбавляй. Он болел своим Домом творчества в Твери, устраивал там поэтические вечера, давал — по возможности — «зеленый свет» совсем юным дарованиям, сам разбирал их стихотворения, мог что-то ценное от себя подсказать…

По давней традиции «МК» печатал новые, «премьерные» стихотворения или даже целые поэмы больших мастеров — наших дорогих друзей. Так они и ушли поочередно: Вознесенский, Евтушенко, а теперь и Дементьев. Для нас это особенная боль. Ведь мы были, в какой-то степени, сопричастны его творчеству.


фото: РИА Новости

Дементьев не был озлоблен эпохой. Ни коммунистической. Ни постсоветской. Он мог с грустью то или иное положение дел констатировать, но свою музу не искал в разрушительных энергиях. Этого ему многие не прощали.

Говорили, что его стихи в какой-то мере безмятежны. Но не мятежа душа его просила. И не декаданса. Он любил простую форму, простую рифму, простое слово, ему было важно щекою ощутить тепло солнечного света. И чтобы этот свет прошел насквозь — от него к читателю, и на пути нигде бы не запутался, не замешкался — на сложных смыслах, сложных словоформах. А быть понятным — это не преступление.

Он не стеснялся быть интеллигентом. Хотя, наверное, выигрышнее быть бунтарем. Так для всех интереснее. Когда я тебе слово, а ты мне — два. И вразрез, и наперекор, и поперек. Но нет. Дементьев всегда держал строй. Зная, что всяческие моды преходящи. И не боялся быть скучным, говоря о свете, говоря о рае, говоря о совести. Для него мораль не была возвышенной категорией, она просто была непременной. Абсолютно естественной, как пища, вода, воздух. Им не двигала ненависть. Потому что саму жизнь — просто жизнь — он ощущал как самоценную этическую категорию.

…Много раз бывал у нас, приносил стихи, присылал стихи. Как говорят нередко про актеров: в жизни он один, а на экране — другой. Так вот, Дементьев был един — что в жизни, что на бумаге. Это был цельный, литой организм, и в этом была невероятная честность его поэзии. Он не притворялся. Не писал «сложнее», «интереснее», «с тройным подтекстом», на модные темы. Его строчка текла как река, без какого-либо допинга, какой-либо нарочитой химии. И этим простым строкам придет еще свое время.

Он не был эгоцентричен. Поэзию рассматривал как большое общее дело, некое единое пространство. И славу на себя не тянул. Не якал, не возвышался. Напротив, начиная со своего редакторства в «Юности», давшей трамплин многому на тот момент неудобному и запрещенному, он умилялся таланту своих современников, и всякий раз про них с удовольствием говорил. Всячески их славил.

Разумеется, он понимал, что Евтушенко — это Евтушенко, Аксенов — это Аксенов, он желал всех — и живых, и уже ушедших — объединить в одну большую компанию, примирить всех под одним знаменем добра, — кому-то эта идея покажется химерой, но поэт на то и поэт, чтобы чрез малые дела добиваться высоких смыслов.

«Вдохновляет ли меня нынешняя жизнь? — говорил. — Вдохновляет — не точное слово. Остро интересует — да. И со всеми ее проблемами. Да, много негатива, который под «вдохновение» не подпадает. Но люди — и это главное — меня окружают замечательные: «хороших людей слишком мало, но все-таки их большинство». А что до вдохновения… это такая вещь рабочая, понимаете? Субстанция необъяснимая: вот я приезжаю в Израиль, сажусь у компьютера, вокруг меня вдруг вертятся стихи — пишу их, переделываю. Еще Чайковский говорил: «Какое такое вдохновение? Я сажусь утром и работаю. Каждый день. Вдохновение есть труд». Это прекрасные слова».

* * *

И это очень показательно, что собратья по цеху видят в Дементьеве вот именно что «поэта больше, чем поэта», — но редактора, ценителя, выпускающего слово на волю…

Виктор Ерофеев:

— Для меня Андрей Дмитриевич был тем самым редактором «Юности», который после долгого моего закрытия в русской литературе дал мне шанс напечататься. И я знал, что это всё сложно, потому что эстетически и политически мы были очень разные. Тем не менее, я еще тогда оценил возможности его плюрализма и полифонизма. Оценил красоту его характера и всегдашнее желание помочь тому, кто находится в беде. Его талант, безусловно, принадлежал к тому времени, когда поэзия была больше, чем поэзия, — как говорил Евтушенко. Когда поэзия лечила, когда давала людям надежду. Так что Дементьев — тот самый «шестидесятник», который принадлежал к движению, освободившему нас от страшного ига тоталитаризма. Огромное ему спасибо. И мы сейчас в боли, в несчастьи по поводу его смерти. Талант его пребудет с нами всегда.

Владимир Войнович:

— Я тоже хочу сказать о нем как о редакторе. Конец 1980-х сейчас вспоминают как нечто ужасное, а на самом деле это были годы турбулентные, годы больших надежд. И в первую очередь это отразилось на литературе: книги, десятками лет запрещенные, вдруг становились достоянием народа. Именно народа, потому что выходили огромными тиражами, тираж «Юности» превышал три миллиона! Как раз в это время печатался мой «Чонкин». И Дементьев как редактор давал ход таким вещам, что у некоторых дух захватывало от его смелости. Несмотря на противодействие и нападки. Но он выдерживал эту линию свободы, несмотря ни на что. В этом его огромный исторический вклад в дело ВОСКРЕШЕНИЯ русской литературы. И только за одно это ему можно быть благодарным.

* * *

Поскольку, повторюсь, мы постоянно были на связи в течение многих лет, накопились самые разные высказывания Андрея Дементьева, мимо которых сложно сейчас пройти.

О государственной воле. «Я вышел из крестьянской семьи, отец у меня был агрономом, я с ним мотался по колхозам, русскую деревню хорошо знаю. Тогда уважали землю. Труд хлебороба, земледельца высоко ценился. А сейчас более 70 миллионов гектаров заросли кустарником. Поэтому мы в магазине покупаем картошку из Израиля, лук из Турции, цыплят из Америки. И мне обидно за мою Россию — аграрную, заметьте! — да почему ж так? Где государственная воля?».

Об эмиграции. «Тот, кто говорит, что нужно непременно бежать из страны, — негодяй. Потому что если ты бросаешь свою семью, или друга, или близкого человека в беде, то ты именно негодяй. Как можно бросать сейчас Россию, которая переживает такие тяжелые времена? Это непорядочно. Но… тем не менее люди уезжают: кто-то не может найти себя здесь, кто-то тянется за длинным рублем. Ситуация сложная. Но я никогда не уеду. Вот что бы ни происходило. Потому что это моя родина, моя земля, здесь похоронены мои родители, здесь я встретил любовь, здесь моя семья, здесь мои друзья, мой труд. Мой русский язык. Как я могу его предать? Хотя мои стихи, естественно, отражают то время, в которое мы живем, — все его недостатки… пишу о стране с горечью, с обидой, с грустью. Даже с отчаянием. Я хочу, чтобы жизнь менялась к лучшему. Пишу, потому что болит душа, а не ради того, чтоб позубоскалить или заработать сомнительный успех».

О нравственности. «Помню, как я жил в маленьком городе Калинине, сейчас это Тверь. И за все свое тяжелое послевоенное детство я не помню, чтоб у нас кого-то убили из-за денег, чтобы внук ради орденов мог заколоть деда, не помню наркомании… Уровень нравственности был совсем иной! А за все эти годы перестроек и переломов очень сильно исковеркали душу народа. Душу молодежи. Внушили через всю эту телевизионную шизофрению, что главное в жизни — бабло. Бабки! Разве для нас это было когда-либо главным?

Вот клянут советскую власть, совок… а я помню тех ребят, которые уезжали на БАМ, на комсомольские стройки, в Сибирь. Они ехали не за длинным рублем! Ехали, веря в то, что они делают жизнь! И свою, и жизнь страны. Оставались там, строили дома, заводили семьи. И вот всё, что они построили, сейчас перешло в руки нуворишей, которые имеют наглость последними словами клясть Советский Союз, а сами пользуются плодами его труда».

О Евтушенко. «Женя не просто прекрасно писал и занимался творчеством — он искренне любил творчество своих товарищей. Был добр. Женя умел дружить. Когда ушел из жизни Полевой (бывший главный редактор «Юности»), Женя послал телеграмму Брежневу: «Главным редактором журнала «Юность» должен быть только Андрей Дементьев». Я узнал об этом через 2–3 года и не от него. А какие антологии он создал! Пусть молодежь читает его книги и окунается в наше прошлое, которое было великолепно: тогда рождались и умирали, но жили и творили прекрасные поэты — в XIX веке, в веке Серебряном. Он мне звонил из Киева, это еще до Майдана было: «Андрюш, слушай, у меня такая радость! У меня сейчас был вечер — и полный зал народа!» — «А что удивительного, у тебя всегда полный зал». — «Да нет, ползала было молодежи! Молодежь возвращается!»

Евтушенко, Вознесенский — это были поэты, которых ждали все — читали, учили наизусть, ходили за ними… Я помню, как на площади у памятника Маяковскому Женьку подняли прямо с машиной. Он сидел в легковушке, а ее взяли все и подняли — в знак любви и уважения!».

* * *

Место и время похорон пока еще точно не определены. Но одно ясно уже сейчас: замечательный Дом поэзии в Твери как был, так и останется центром притяжения для всех молодых поэтов — причем разной эстетической направленности, ведь там регулярно проходили и художественные выставки, и вечера бардовской песни, чего только не было. Дом не стал каким-то формальным «местом для мероприятий», ведь Андрей Дмитриевич всю жизнь положил, чтобы высокая поэзия заново забилась в сердцах молодежи, он всячески этому помогал. Протягивал руку. И никогда не смотрел на молодежь свысока. Вот только разве что теперь…

Читайте материал «Павел Гусев: «Андрей Дементьев на всю жизнь остался в моем сердце»

Источник

Показать более

Related Articles

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

5 + 1 =


Яндекс.Метрика
Close